– Мне посреди ночи слышались голоса и звон колоколов. Я воображал, что горячая вода пойдет из холодного крана. – Он смущенно улыбнулся. – Я принимал свою бритву за кубик льда и клал ее в холодильник, вместо того чтобы положить ее в ящичек в ванной. Потом эта история с попугаем...

Розмари прижалась своим тонким телом к решетке.

– Какая история с попугаем?

– Я только тогда по-настоящему ощутил опасность, когда свернул шею любимому попугаю Галь.

– А почему Галь любила его?

Менделл немного поколебался, прежде чем ответить. Но Розмари, безусловно, поймет. Она ведь не просто соседка. Она знала, на что способно больное воображение.

– Потому что ненормальный, каким я был, вообразил себе, что Галь его обманывает, – тихо промолвил Барни. – Я представил, что захватил ее в кровати с другим парнем, что нанес ужасные удары им обоим... Но это было лишь воображение, понимаешь? Галь разъяснила мне это именно тогда, когда я ночью махал руками. Она мне сказала, что никого постороннего нет, что это лишь попугай, его-то я и услышал. И когда я проснулся на следующий день и узнал, что ночью свернул шею попугаю, я понял, что настало время принять решение. Тогда я посоветовался с Галь, с ее отцом и с одним специалистом по заболеваниям мозга, хорошо известным мистеру Эбблингу, который и рекомендовал мне его. И мы все вчетвером решили, что мне нужно лечение.

– Как зовут психиатра?

– Орин Гаррис.

– А ты помнишь какие-нибудь фамилии врачей в больнице?

Менделл назвал, и Розмари их записала. После этого Барни спросил ее, который час.

– Половина пятого. – Она положила свои записи в карман. – Я закончила работу в одиннадцать и уже пять часов стучусь во все двери.

– Как это они пустили тебя ко мне?

– С фамилией Дойл? – рассмеялась Розмари. – С дядей-инспектором, тремя кузинами и двумя братьями в полиции? – Она продолжала смеяться, прикрыв рот рукавом халата. – Я заставила их пошевелиться.